Оружие вытаскивают грешники, натягивают лука своего, чтобы перестрелять нищих, заколоть правых сердцем. Оружие их войдет в сердце их, и луки их сломаются.
Владимир Мономах, великий князь киевский (1113-1125), государственный и политический деятель

Николай Васильевич и два его полковника

Юбилей классика как повод поговорить об истории и сегодняшнем дне
1 апреля, 2009 - 00:00
ФРАГМЕНТ НАСТЕННОЙ КАРТИНЫ «ТАРАС БУЛЬБА С СЫНОВЬЯМИ» НИКОЛАЯ СТРУННИКОВА ИЗ КОЛЛЕКЦИИ МЕМОРИАЛЬНОГО ДОМА-МУЗЕЯ ДМИТРИЯ ЯВОРНИЦКОГО (ДНЕПРОПЕТРОВСК)

Примерно год назад одна из украинских газет решила перепечатать полный текст первой редакции повести Н. Гоголя «Тарас Бульба» (1835 г.). Читателям напоминали, что каноническая версия повести (вторая ее редакция — 1842 г.) имеет разительные разногласия с первичным текстом. До сопоставления двух редакций дело не дошло, а сделать это стоит, ведь иначе тяжело постичь ту мировоззренческую эволюцию, которую пережил Николай Гоголь между 1835 и 1842 годами.

Повесть «Тарас Бульба» в редакции 1835 года свидетельствовала о незаурядном интересе Н. Гоголя к «Истории русов», казацким летописям, народным песням и думам, «Описанию Украины» Боплана (упоминание в тексте произведения о «французском инженере», который, участвуя в битве на стороне поляков, переживает, как «истинный в душе артист», состояние, близкое к вдохновению, — что-то да значит!). Он доверился поэзии народного эпоса, полемическому духу безымянного автора «Истории русов», драматургии украинской истории, которая дышала отчаянной казацкой героикой, — и написал странную поэму в прозе. Тарас Бульба и его сыновья живут здесь в каком-то размытом историческом времени — и напрасно П. Кулиш когда-то придирался, ища в повести историческую точность, и раздражался, не находя ее. В финале произведения видим Бульбу среди казацких полковников, рядом с Остряницей и Гуней (согласно хронологии, это должны были быть 1637—1638 годы). Однако главное в ней все же не «буква» истории, а ее дух. Главное — поэтизация удивительного Сечевого колорита, который сформировался в течение нескольких веков на берегах Днепра, и в целом казацкой Украины, которая борется за волю и веру.

Переделывая повесть в 1842 году, Гоголь не просто дополнил ее новыми эпизодами и сценами — он серьезно изменил акценты. Другим стало его видение истории. Украина теперь предстает в повести как часть «Русской земли». Поэтизация казацкой вольницы сохраняется, однако именно казачество, по существу, теряет под пером Гоголя свое украинское измерение. Уже в первой главе (после сцены, в которой Тарас Бульба встречает своих сыновей-бурсаков), автор, делая экскурс в прошлое, трактует казачество как «широкую, разгульную замашку русской природы», «необыкновенное явление русской силы», а земли, на которых оно укоренилось, — как «южную первобытную Россию». В первой же редакции Гоголь писал об Украине как части «полукочующего Востока Европы», земли которой стали «каким-то спорным, нерешенным владением», поскольку то было «время правого и неправого понятия о землях». Соответственно, и Тарас Бульба из защитника границ «Украины» превращается в «защитника православия» и «русского дворянства» (!). Ему, пишет автор, «было не по сердцу» то, что «влияние Польши начинало уже сказываться на русском дворянстве» («многие перенимали уже польские обычаи, заводили роскошь, великолепные прислуги, соколов, ловчих, обеды, дворы»). Тяжело сказать, о каком «русском дворянстве» идет речь, если «на дворе» — заявленный Гоголем «тяжелый ХV век». Имеем не что иное, как факт переименования: «русское дворянство» — это действительно украинская шляхта, которая и на самом деле полонизировалась, но уже после унии, в ХVII веке.

Можно возразить: Самийло Величко в своей летописи (а это начало ХVIII в.) также постоянно использует топоним «Русь». Однако все дело в том, что у Величко Русь, фактически, является синонимом Украины. Он пишет об ущемление Руси поляками в 1333—1648 гг.; о «козако-русских вольностях»; казаков называет «украино-малороссийскими»; местный поднепровский люд — «русами», использует понятие «малороссийский народ» и «малороссийская шляхта», часто оперирует понятием «Украина», — но по всей неокончательности и непроработанности подобных понятий нигде у Самийла Величко «Русь» не значит что-то такое, что выходило бы за рамки Украины-Малороссии, или «Козакариума», как у Боплана. Русь Величко — это Русь-Украина.

Совсем не так у Николая Гоголя. Его Русь центром имеет столицу Московии, которая по воле Петра I стала называться Россией, Российской империей. «Русское» — вообще главный концепт новой версии повести, тогда как в первой редакции произведения это слово не встречалось. В редакции 1835 г. Тарас Бульба, конечно, также воюет за «Христову веру и отечество», — однако как изменился контекст этой его борьбы во второй редакции! Жестокий мститель Тарас Бульба теперь оказывается защитником всего «русского».

Показательными является два «программных» монолога полковника Тараса Бульбы — о товариществе и о царе «Русской земли». Это, собственно, «прямая речь» автора, публицистика. Мотив казацкого побратимства трансформировался у Гоголя в идею исконного «товарищества», что зародилось еще в княжьи времена и утвердилось как проявление «российской души» и «российского чувства». О силе «товарищества» Тарас Бульба говорит казакам (и читателям Гоголя!) с пафосом, а в то же время — и с угрожающими интонациями в сторону различных «бусурманов». В его страстно-патетическом монологе чувствуется славянофильская риторика, — так же, как и в последних, предсмертных словах Бульбы. Если в редакции 1835 года полковник Тарас Бульба, привязанный к пылающему дубу, прощался с казаками, призывая их вернуться следующим летом, чтобы славно погулять («будьте-здоровы, паны-браты, товарищи! Да глядите, прибывайте на следующее лето опять, а погуляйте хорошенько!»), — то теперь он предвещает славу «Русской земли», залогом которой является... царь и православие! «Постойте же, — кличет Бульба, — придет время, будет время, узнаете вы, что такое православная русская вера! Уже и теперь чуют дальние и близкие народы: подымается из Русской земли свой царь, и не будет в мире силы, которая бы не покорилась ему!».

Конечно, это «фальшивый тон» (как выразился автор исследования «Палимпсесты Гоголя» Ярослав Полищук). Гоголь становился проповедником. Его Украину поглотила Русь, абстрактная православная Русь с ее мессианским назначением. В повести появился дух официальной уваровской триады «православие, самодержавие, народность», провозглашенной министром образования России Сергеем Уваровым в 1832 г. Рождалась триада в горячих дискуссиях на тему «Россия и Европа», в лихорадочных поисках русскими интеллектуалами особого, «истинно-русского» пути для своего государства. Идея государственности, могущественной империи, великой, «едино-неделимой» России была центральной в уваровской формуле. Страх перед революционными потрясениями, духом которых веет из Европы, перед материализмом и рационализмом, побуждал Уварова полагаться на православие и «официальную народность»: монархическое начало представлялось ему главным условием политического существования России, православная церковь же — подпоркой государства. Царь-батюшка для народа; его волей осуществляются все необходимые реформы, причем реформы «сверху» — осторожные и медленные. По мнению Уварова, отмену крепостного права необходимо готовить долго, чтобы не расшатать основ государства. Что же касается народности, то он понимал ее как патриотизм, как дань древности, как консервативную доктрину, направленную на укрепление великодержавного статуса России.

Уваров понимал значение европейского образования; он только считал, что ее следует вмонтировать в «русскую систему». Русская же система, по С. Уварову, предусматривала, что великая Россия должна стать «матушкой» для всех народов. «Поскольку идея государственности была главной в концепции Уварова, — отмечает американская исследовательница Ц. Виттекер, — следовательно, он не сомневался, что можно силой привить русскую культуру полякам, прибалтам, евреям, азиатским племенам, и, таким образом, сделать их достойными гражданами, говоря иными словами, — нероссиян превратить в россиян».

Очевидно, Николай Васильевич Гоголь с его эволюцией в сторону «общеруссизма» мог бы считаться воплощением уваровской мечты. Предсмертные слова Тараса Бульбы о «православной русской вере» и «русском царе», могущества которого будут бояться все народы и государства, — разве это не было именно то, что предусматривала триада С. Уварова?

Владимир ПАНЧЕНКО, специально для «Дня»
Газета: 
Рубрика: 




НОВОСТИ ПАРТНЕРОВ